Александр Осипов

Рассказ Моторка

Шестилетний сирота (в деревне так называли тех, кто лишился отца или матери, в отличии от «круглых сирот», у которых не было обоих родителей) Шурка Ярыгин, отбившийся от своих сверстников, сидел под кручей реки Суры и любовался моторкой, пришедшей по реке в Барышскую Слободу из Алатыря. Это был любопытный, крепенький малыш, проводивший, как и его приятели, едва ли не каждый летний день на Суре. Шурка уже хорошо плавал «по-собачьи» и немного похуже «боком» и «саженками». Моторка стояла ниже паромной переправы, соединявшей левый берег с правым, а мальчик сидел среди груд металлолома на рифленой площадке от платформенных весов, которые когда-то служили для взвешивания тяжелых мешков с зерном. Спуск берега, заросший крапивой, лопухами, лебедой и колючим татарником, скрывал мальчика так, что сверху его не было видно. Моторка привлекала Шурку белой масляной краской, работающим двигателем и двумя молодыми матросами, сновавшими с носа на корму. Любовался мальчик иллюминаторами кают, блестящими медью поручнями, трубой, выпускающей сизый дым.

Шурик был фантазером и мечтателем. Нравилось ему все таинственное, далекое, нездешнее, так отличавшееся от колхозных конюшен, быков (лошадей уже всех угнали на фронт), мочальной упряжи, разрезанных хомутов, седелок, подпруг, веревочных вожжей и прочей неинтересной ему колхозной утвари. Мечтал он о таинственном городе Алатыре, в котором никогда не был, дальних странах, о которых слышал от взрослых, вообще о какой-то другой жизни: нарядной, праздничной, веселой, с ароматным запахом духов и дыма от настоящих папирос «Беломорканал», а не запахом деревенского самосада, кислой сыромятной кожи и свежего, резко бьющего в ноздри навоза…

Сидел он ниже моторки, напротив сосновых бревен, сброшенных в реку с кручи для связки в плот. На бревна он тоже не смотрел. Бревна были ему неинтересны. Это было все свое, деревенское, надоевшее, ежедневное. А вот моторка – это да! Она пришла и скоро уйдет дальше – вверх по Суре до самого Сурского или Кадышева!

Шурик думал о светлом, хорошем, не подозревая о том, что веселых матросов через каких-нибудь полгода заберут на фронт и наверняка убьют там. И никогда уже не увидят они ни Суры, ни Барышской Слободы, ни Иванькова, ни Алатыря. Не увидят, как сотни тысяч таких же молодых, веселых ребят. Но в этот солнечный, радостный день ему не думалось об этом. Он еще был слишком мал, чтобы понимать ту, огромных масштабов, трагическую действительность, которая уже третий год висела над страной. И уж, конечно, не предполагал, что его короткая, шестилетняя жизнь через несколько минут может оборваться здесь, на этом берегу, среди разбросанного металлолома и буйно разросшихся сорняков. Он твердо знал, что умирают только старые, как, например, его бабушка, умершая два года тому назад. Тогда ему и сказали, что он сам никогда не умрет, потому что молодой.

ОН НЕ услышал ни шума, ни шороха, как вдруг, совершенно неожиданно, его сильно ударило в спину и мгновенно прижало головой к платформе. Прижало грубо, резко, больно и безжалостно, так что его детское тельце согнуло под углом девяносто градусов вправо. Он, не успев ничего понять, через мгновение увидел, что его ударило бревном, которое подпрыгивая на неровностях, плюхнулось в воду, едва не задев корму моторки. Сгоряча он вскочил и, взглянув на верх кручи, дико закричал и заревел, увидев там двух молодых парней. Оба они были в синих трусах, а на голове одного из них была сине-красная турецкая феска с кисточкой. Они были явно не «нашенские», скорее всего алатырские. Парни, скатившие бревно, увидев ребенка, бросились от страха прочь, не оказав ему никакой помощи. Это убедило мальчика в том, что они хотели убить его. Боли он еще не ощущал, и, ревя от страха, бросился к паромщику - дедушке Дмитрию Василичу Дубинкину. Дедушку он любил за то, что тот был веселым и добрым. Иногда, по праздникам, даже давал им, купающейся ребятне, конфетки-подушечки с начинкой из повидла, которые продавались в сельпо (сельское потребительское общество).

Шурик дрожал от страха и плакал. У него болел левый, сильно ушибленный бок и текла кровь, так как кожа в месте удара была содрана. Дедушка ощупывал его голову, ушибленный бок и не поверив, что по мальчику прокатилось бревно, сказал, чтобы тот как можно скорее шел в участковую больницу. Левый бок на глазах синел, кровь постепенно переставала сочиться, но боль в ребрах усиливалась. «Больница!» Этого слова мальчик боялся как огня и испугался еще больше. Чтобы успокоить дедушку, он действительно пошел по направлению к больнице, но в ближайшем переулке раздумал. Матери он даже ничего не сказал, боясь что она будет ругать, назовет растяпой, и ничего хорошего из этого не выйдет. Особой нежности от родной мамы, замученной работой, он не видел, что порой обижало его. Мама его была ласкова к его товарищам, некоторых («круглых» сирот) жалела, оделяя остатками зачерствелого пирога, но своего сына держала в строгости, казавшейся Шурке излишней. Говорить матери он не хотел еще и потому, что убежал в этот день из детсада, как проделывал это не раз. В детском саде, открывшемся недавно в Большой улице, ему не нравилось все: и еда, и воспитательница, и сончас посреди дня, и «прогулки» по улице за ручку с какой-нибудь девчонкой. Девчонок Шурик просто терпеть не мог, и это продолжалось до седьмого класса. Главное же - ему претила неволя. Он привык быть свободным, так как до этого проводил время с Ленькой Шеяновым и его братом Анатолием, которые жили рядом. С ними он чувствовал себя, как рыба в воде. Братья были старше его: Ленька на восемь лет, Анатолий почти на девять. Он все дни проводил с ними. Братьев Шеяновых он любил, любил их собаку Жучку, любил раскидистую черемуху в их огороде, ветви которой нависали над пологой железной крышей их дома. Братья мастерили у себя во дворе портсигары из дюраля, собранного с разбившегося бомбардировщика, деревянные лопатки для плугарей, умели делать дратву и подшивать валенки и много кое-чего интересного было там для мальчика. Любил он и постояльца из райцентра, жившего у них, у которого был наградной наган.

Мальчик терпел боль в ребрах, ходил «из-под палки» в садик, играл и боролся с товарищами, и однажды воспитательница увидела его синий бок.

- По мне бревно проехало, - ответил он беспечно. Но Антонина Ивановна ему тоже не поверила. Шло время, утихала боль, сошли синяки и ссадины, и он стал забывать о травме. Давным-давно ушла та моторка, таща за собой злополучный плот куда-то далеко-далеко по Суре. Ушел постепенно утробный страх у двух трусливых и просто глупых молодых парней, «покушавшихся» на его жизнь. И осталась в памяти мальчика на всю жизнь сине-красная турецкая феска с кисточкой и деформированные ребра левого бока, выгнутые дугой. Всю свою детскую жизнь он думал, что его хотели злонамеренно убить, и вопрос «за что?», так и оставался для него неразгаданным. И, порою, обида душила его до слез. Прошло довольно много времени, и он понял, что это была преступная халатность при производстве такого рода работ. И никакого умысла не было. Неправильно сросшиеся ребра были заметны только при глубоком вдохе, не тревожили, и он жил счастливо до тех пор, пока этот дефект не заметил въедливый хирург на медицинской комиссии при поступлении в Севастопольское высшее военно-морское училище.


… С мечтой стать морским офицером Шурику Ярыгину пришлось распрощаться навсегда.